Ангел в ботфортах
Каминг-аут и Прибежище

Я долго не писал о маме, но встречались мы каждую неделю: шлялись по паркам, ходили в один и тот же ресторан, вяло обменивались новостями и без огонька полоскали общих знакомых. Из-за беременности она постоянно была кислая, заторможенная и рассеянная — совсем не такая, к которой я привык, которую любил и в которой нуждался. Поэтому фильтровал базар: школа, музыка, с папой ниче, читаю это, слушаю то (сосед посоветовал), в классе все девки дуры, а я в белом стою красивый; учеба, снова учеба, выгуливаю иногда телочку из параллельного, опять учеба, дай денег. Лавэ выдавалось по каждой просьбе. Сильно я не наглел, да и зачем, если можно повторить ту же просьбу папе. Не хочется думать, что только из-за денег, но я ни разу не пытался избежать этих ритуальных свиданий. Ни разу до последней недели, когда штормило так, что переживания из-за облома с Югой теперь выглядели детсадовской хуйней.

Перенес встречу в среду, чтобы не отвлекаться от рукоблудия (и не палить прогул) — на пятницу, а потом внезапно возник выбор между родственным общением и потрахушками, ну и... Вы поняли. Впрочем, мама отнеслась к моим в спешке выдуманным обстоятельствам с полным пониманием. Сказал бы «с облегчением», если бы не подозревал здесь выдумки больной совести. Передоговорились на сегодня: в два часа возле горсада, и, понятно, сливаться еще раз — вообще не вариант. В начале третьего я вышел из дома, купил кофе на углу, неспешно его прихлебывая, двинул вдоль Дерибасовской. Со всеми предосторожностями на место пришел через десять минут. Плохо. Мама меньше, чем на полчаса, не опаздывала. Собираясь повторить кофеек, огляделся и увидел припаркованную задом красную хонду. Я бы узнал эту тачку из сотни одинаковых, но все равно покосился на номер, а уже после припустил бегом.

Она читала книжку, используя руль вместо подставки.
— Давно приехала? — осторожно поинтересовался я.
— Минут десять, — мама перевернула страницу, не поднимая головы.
Я уселся, чувствуя себя без вины виноватым. По привычке залез в бардачок за «Орбитом», кинул в рот пару подушек. Тут, видимо, глава закончилась.
— Думала, на Привокзальной застряну, а город пустой — все День труда ударным бездельем отмечают, — мама фыркнула, — я-то за календарем не слежу.
— Ты откуда? — спросил для поддержания разговора, потому что жила она в другой стороне.
Вдруг повисла пауза. Мы выехали, развернулись, и лишь затем прозвучало:
— Такое дело… В общем, я сейчас у Киры с Эльвирой временно обитаю.
— Ага, — я забыл закрыть рот.
— Мы расстались, — очевидно, имелся в виду ее мужик.
— Ага, — жевание продолжилось, — давно?
— В четверг.
Я помолчал, соображая, как реагировать.
— Ты же говорила, он хочет ребенка.
— Он не хочет меня, в качестве матери этого ребенка, — мама скривилась. — Да и сам со своими приколами мне нужен, как хрен на ужин.
Снова возникла пауза. Моя надежда на захватывающие подробности не оправдалась.
— На самом деле, это был тухлый номер, — она засмеялась, с одной стороны, беспокояще истерически, с другой — превращаясь в прежнюю себя: веселую, подорванную и слегка ебанутую. — Мужику полтинник, а у него ни жен, ни детей. Какого лешего тут ловить?
— И что теперь?
— Да ничего. Сниму квартиру и буду готовиться к родам. Хочешь переехать ко мне? Двушка будет.
Я застенчиво уставился на свои колени.
— Не хочу.
— Почему? — удивилась мама. — Боишься, в няньки запрягу?
Даже не думал об этом. Как и о прочей специфике проживания с младенцем. Просто в свете последних событий папина пофигистическая опека обрела безумную привлекательность.
— Ну, я уже привык с отцом тусить, — начал мямлить. — Да и вдруг он опять бухать начнет, если решит, что его все бросили.
Отмазка подобралась неудачная, и мама рассердилась.
— Вот это тебя точно не должно волновать. Он взрослый дядя и разберется как-нибудь со своей жизнью.
— Да, но скоро Ира вернется. Предпочел бы больше не делить с ней один пейзаж.
— Тогда тем более переезжай, — мама погрустнела. — Она-то точно не захочет. Она винит во всем меня и забрасывает гневными письмами. Вот папеньке и отрада, и заодно будет с кем обсудить, какая я мразь.
— До сих пор бесится? Не надоело? — я с сестрой переписывался, мягко говоря, сдержанно.
Мама махнула рукой.
— Перебесится. Считает себя оплотом морали и понимания жизни. Обычное дело для пятнадцати лет… Хотя ты не такой.
— Ну… — я взял патетический тон, — как ты знаешь, иногда мозги, рассчитанные на двух детей…
Фраза про все мозги, доставшиеся одному ребенку, регулярно звучала в связи Ирой-отличницей, Ирой-лауреаткой, Ирой-победительницей по жизни, так что сейчас я произносил ее с некоторым злорадством. Мама выдала кривую улыбку, и тема переезда временно закрылась.

Наш постоянный общепит находился на огороженной части прибрежной зоны. Как раз с первого мая заработала летняя площадка, и мы уселись за один из столиков, на расстоянии раскиданных среди кустов.
— Как там мои запасные мамки? — спросил я, когда официантка свалила. — Эльвира, небось, готовится выставлять на бешеные бабки твоего… Я поперхнулся словом «хахаль». ...Вадима.
— И его, и твоего папаню, — мама кивнула. — Ты же ее знаешь: хлебом не корми, дай оставить мужика с голой жопой.
Я покивал.
— Но ей никто воли не даст. Мне без интереса судиться, — она полистала меню и закончила мысль: — Вас папа и так обеспечит, а отцовство ребенка доказывать… К черту. Захочет участвовать — будет, не захочет — свободен.

Она грустила, смеялась, вздыхала, шутила и выглядела такой живой, какой я ее не видел с самого ухода. Подумалось, что причина ее плохого состояния крылась не в беременности. Наверное, Вадим — тот еще мудила и неплохо портил ей жизнь. Но теперь все закончилось. Я получил маму назад, хотя бы на несколько месяцев. Она спрашивала, как дела — ну, она всегда спрашивала, но впервые с февраля мне действительно захотелось ответить. Почему бы не рассказать о Барби? Раз уж даже с папой ее познакомил.
— У меня тут отношения нарисовались, — начал я, ожидая бурной реакции, но и от мамы хрен что обломилось.
— Нашел девушку? — она как будто погоду на завтра слушала. — Рассказывай.
«Барби из “эм”-класса, помнишь, я говорил? Ну, теперь мы, типа, встречаемся», — сказал мой мозг. А язык почему-то сказал другое:
— Вообще-то, парня, а не девушку.

Хера с два я знаю, что это было: крик о помощи, отчаянное стремление получить поддержку и понимание или же острый приступ вниманиеблядства.
— Школьные шуточки? Сейчас так модно доводить родителей до инфаркта? — мама нахмурилась.
— А ты собираешься получать инфаркт? — спросил я у своего салата. Шикарная возможность соскочить — и необходимость решать, пользоваться ею или упускать, дико бесила.
— А вот возьму и получу, — заявила мама.
— И что здесь настолько плохого?
— Начнем с того, что ничего хорошего...
Тут парализующая злость схлынула, я схватил мобильник и лихорадочно в него зарылся.
— Постой, постой… Если ты собираешься прочесть мне лекцию об ужасах гомосексуализма — под запись, пожалуйста… Ща диктофон найду… Дам послушать Кире с Эльвирой, они оценят.
— При чем тут Кира с Эльвирой? Они взрослые женщины. Ключевое слово «взрослые» и, черт возьми, «женщины» — еще одно ключевое слово.
— То есть лесбиянки не проблема, а геи — пшли нафиг с пляжа? — первое ключевое слово я решил временно проигнорировать.
— Не морочь мне голову! Вообще… — она резко замолчала, подперла щеку ладонью и отвернулась, — так ты всерьез? Про парня?
— Ну да, — я тоже отвел глаза. Вот и проебана возможность. А хуй с ней. Почему я должен молчать и врать, когда не-на-ви-жу то и другое? Где мои поддержка, понимание, внимание — можно без хлеба? Уж от мамы-то, с ее вечными терками за толерантность и лесбийской парочкой в лучших подружках.
— И что у вас с ним?
— Замуж пока не выхожу, — сарказм спасет гиганта мысли.
— Сексом занимаетесь? — не спас. Жаль.
— Занимаемся.
— Ты сверху или снизу?
Температура щек, по ощущением, подскочила до несовместимой с жизнью — откровенность откровенностью, но я не был готов обсуждать с матерью раскладку. Очень хотелось спрятать лицо в ладони (а также залезть под стол и найти там вход в параллельный мир), однако я волевым усилием подавил панику и посмотрел ужасной женщине в глаза:
— Ты действительно хочешь узнать? Я могу сказать, а ты точно готова услышать?
— Ты только что все сказал, — ее взгляд ушел в сторону, — предельно ясно. Что за парень? Где ты его откопал?
Понятно. Дикий вопрос прозвучал с одной целью: увидеть реакцию, и я преподнес ее на блюдечке. Дальнейшего развития тема не получит… пока, но чуйка подсказывала, что в скором будущем это палево аукнется.
Я успокоился и постарался вспомнить, что рассказывал про соседа с музончиком. Вроде ничего конкретного.
— Он живет в нашем подъезде. Познакомились на почве музыки. Я рассказывал.
Мама пожала плечами — не помнила. Но следующий вопрос полетел не в бровь, а в глаз.
— Сколько ему лет?
— Двадцать пять, — нелюбовь к вранью? Не, не слышал.
— Ни хрена себе, — возмутилась мама. — Совсем взрослый!
— Так это недостаток? — я скорчил недоумевающую мину, мысленно отметив свою предусмотрительность. Правду она бы точно не переварила.
— Когда тебе самому шестнадцать — да… Как у вас все началось? Он тебя уговаривал?
— Нет, я его уговаривал. Честно. Там живое воплощение морали и нравственности.
Мама недоверчиво поморщилась. А так хотелось донести до нее, какой Алекс хороший и правильный.
— Пришлось потрудиться, чтобы затащить его в постель. Это, наверное, самое сложное, что я проворачивал в жизни.
— И зачем ты так трудился?
Я удивленно посмотрел на нее. Вопрос отдавал явной риторикой и стоило бы промолчать, но фраза уже танцевала на кончике языка. Мамина любимая фраза.
— Per aspera ad astra, мам.

Кофе пили в молчании. Она достала блокнот и угрюмо в нем черкала, я ковырялся в телефоне. В такой же похоронной атмосфере ходили по аллеям, сели на скамейке с видом на набережную, и там я не выдержал:
— Что происходит? Ты злишься?
Молчанию отца я бы не удивлялся, когда он молчит, это означает только одно — он не хочет разговаривать с тобой или вообще, но мама… Ее молчание могло оказаться тайм-аутом или затишьем перед бурей века. Если последнего не избежать, пусть уж оно случится поскорее.
— Думаю, — изрекла мама с каменным лицом.
Я напрягся: вот уж ничего приятного, когда о тебе нарочито думают, не говоря ни слова. Но тут запас тишины наконец кончился.
— Никогда не видела в тебе ничего гомосексуального, — сказала она почти жалобно. Вероятно, скандала все же не будет.
— А гетеросексуальное видела? — поддержал я беседу.
Губы снова поджались — начался еще один виток мыслительного процесса. Судя по всему, результат маме не понравился, и она перевела тему. Снова на блядский возраст.
— Меня беспокоит, что этот Алекс намного старше тебя.
— Думаешь, он коварный соблазнитель? Говорю тебе: я его соблазнил. Не веришь?
— Верю, что ты так считаешь.
Приехали, блин. Ненавижу подобное. Посмотрев на небо, я сказал максимально веско:
— Если бы ты его знала, сама бы поняла, как глупо его в чем-то обвинять.
А следующие слова выскочили опять без участия мозга:
— Хочешь, познакомлю?
Мама удивилась:
— Он осмелится показаться мне на глаза?
— Я его уговорю. Ты завтра свободна?
— Да у тебя талант, как я погляжу… Уговаривать.

***

Буддийский центр находился на задворках центральной части города, почти у самой Молдаванки. В глубине запущенного двора новенький двухэтажный домик нежно-розового цвета прилепился к слепой стене из почерневшего ракушечника. Дверь из палисадника вела прямо на кухню. Я с любопытством огляделся: просторное помещение, в углу узкая лестница наверх, рядом дверь (в туалет, как выяснилось), с противоположного конца шкафчики, плита и древний рычащий холодильник на ножках, в центре большой круглый стол с разномастными стульями вокруг, у стены — смешная мохнатая софа. О культовом предназначении этого места говорило только пару плакатов над софой, наклейки на входной двери и сильный запах благовоний.
В кухне-гостинной кучковалось человек восемь — все со здоровыми кружками в руках. Поздоровались, не утруждая себя рукопожатиями.
— А это Виталик, — сообщил Алекс, — он хочет стать буддистом.
Все засмеялись, и Алекс тоже широко улыбался. Им, а не мне.
— Я куда-то не туда обратился? — немного агрессивно спросил я, потому что, как бы, в клоуны не записывался.
— Туда-туда, — сказал Алекс. — Вот Славик, — он указал на большеглазого мужичка с залысинами, — главный здесь. Поговори с ним, я буду наверху.
Подтолкнул меня к софе, затем покивал какому-то парню, после чего они вдвоем смылись по лестнице. Я расстроенно сел, и вестибулярка орнула благим матом — частично вслух — в подушках не оказалось ни пружин, ни какой-либо основы, только мягкий наполнитель, опустившийся подо мной до каркаса.
Кто-то снова захихикал.
— Как тебе наша ловушка для новеньких? — спросил Славик. — Ты резво подскочил, а то засосало бы в поролоновые глубины.
Наверняка имея самый жалкий вид, я молчал. Хотел пересесть на стул, но принципиально остался. Кудрявая девушка, не спрашивая, притащила бадью чая. Она и все прочие назывались, но запомнить удалось только Славика, да своего тезку — рыжего, мордатого хлопца. Он, гад, больше всех тут веселился. Мы с чаем уныло изучали друг друга, а рыжий Виталик вдруг спросил:
— Коньячку плеснуть?

В шоке я посмотрел на Славу и остальных, уверенный, что это либо провокация, либо ужасное нарушение, и все сейчас как начнут возмущаться! Но никто не отреагировал. Виталик с хитрой миной возил по столу металлическую фляжку. Я протянул кружку. Крепкий зеленый чай без сахара, зато с коньяком от души — редкая дрянь, но после нескольких глотков мне резко похорошело. Рыжий из гоблина на глазах превратился в душку. Как и все присутствующие. Народ подтягивался, шумно общался. Скоро даже вся коварная софа была занята. Со мной здоровались, улыбались, спрашивали имя. И я не куксился, хотя Алекс будто провалился, а Славик тоже не спешил уделять внимание неофиту.
— Знал бы, что здесь наливают, пришел бы гораздо раньше, — сообщил я Виталику.
— Это, по-твоему, наливают? Так, пару капель, чтобы ты не был таким перепуганным. Что такое буддийская пьянка, тебе только предстоит узнать — он подмигнул по-свойски, как алкаш алкашу. И я не собирался рассказывать, что ложка коньяка для меня уже приличная доза

— А разве не запрещено?
— Ничего не запрещено, кроме причинения вреда другим. Лама советует завязать с алкоголем, когда сложно остановиться. Но ведь это не про нас, да?
— А то.
Наконец Славик вспомнил обо мне, пришел со своим стулом и уселся напротив.
— Так, значит, хочешь стать буддистом? — он похихикал ни разу не палевно в кулачок. Я снова напрягся. Он серьезно собрался вести душеспасительную беседу в толпе народа? Не так я себе представлял посвящение в буддисты.
— Ага. Только не понимаю, что тут смешного.
— Ты первый, кто пришел с таким запросом.
— Да? И чего же хотят другие?
Загадочный вид вместо ответа.
— Почему ты хочешь стать буддистом?
Не хватало еще экзамен сдавать. Сейчас как начнет гонять меня по теории! Ну что же, хотя бы этот билет я учил.
— Чтобы приносить пользу всем живым существам!
Да… Не стоило отвечать так громко и уверенно. На меня оборачивались, тезка чуть со стула не сполз, а Славик закачался на ножках стула и закрыл рот рукой полностью. Алекс-Алекс… Почему ты не дал мне правильный ответ, твою мать?
— Прям так? С утра встал и подумал: чего бы не принести пользу всем существам? А, точно! Для этого же надо стать буддистом! — ехидничал чувак, зажимавший меня с правого бока. Старейшина встал, поманил к лестнице, и я сразу вскочил, охотно покидая эту веселую компанию.

Мы поднялись в крошечный коридорчик, Здесь ароматические палочки пахли гораздо сильнее. Прямо и направо — две закрытые двери. Из-за одной слышались голоса, Слава открыл вторую. Вслед за ним я вошел в тесную комнату: узкая кровать под окном, маленький стол с компьютером, встроенный шкаф — занимали почти всю площадь. А на оставшейся возвышалась гора коробок. Лавируя между ними, Слава добрался до кровати. Я сел на стул.
— Ты хочешь принять Прибежище?
Я кивнул.
— Формулу знаешь?
О… черт. Все-таки экзамен! Мало мне в двух школах этого дерьма! Кисло улыбнувшись, я опустил глаза. Что еще за формула? Старейшина добродушно смотрел на мои мучения.
— Четыре драгоценности?
Это звучало как подсказка, но по факту еще один вопрос, на который я не знал ответа. Или знал… Что-то такое крутилось в голове… Несмело, закусывая губу, кляня себя последними словами, что не удосужился хотя бы в детскую энциклопедию дома заглянуть, я промямлил:
— Будда, община, учение… — эти три точно, но что же там четвертое? Не знал, не знал и забыл, походу. Собрался один стать буддистом!
Пока я блеял, Слава, приподнявшись, засунулся в верхнюю коробку. Извлек оттуда маленькую книжечку — много похожих я видел у Алекса, сел обратно на кровать.
— В порядке убывания важности, Будда, учение и община, — поправил он меня все так же доброжелательно. Если он и думал, что я балбес и тупняк, то вида не показывал. — Это в буддизме Малого и Большого путей. Мы, буддисты Алмазного пути почитаем первой драгоценностью Ламу, поэтому у нас их всего четыре.
Глупо улыбаясь, я пожирал его глазами. Он открыл найденную книжечку, пролистнул пару страниц и резким движением положил ее мне н колени. Я опустил взгляд. На развороте жирным шрифтом выделялись четыре строчки.
— Читай, — сказал он мне.
И я медленно прочитал:
— Принимаю Прибежище в Ламе.
Принимаю Прибежище в Будде.
Принимаю Прибежище в Дхарме.
Принимаю Прибежище в Сангхе.
Затем снова уставился на него, ожидая дальнейших указаний. Он молчал и улыбался.
— Эмм, все, я принял Прибежище? — кажется, я снова сморозил какую-то глупость, но что мне терять?
— Почти, — сказал Славик. — Теперь повтори это 11111 раз. — Глядя в мои непонимающие глаза, он добавил, смеясь: — Ну, не сейчас, конечно, — дома.
— Сколько-сколько раз?
— Здесь все написано, — он протянул мне книжку. — С тебя пятерик.
Пятериком дело не обошлось. Раньше, чем я успел осознать происходящее, мне впарили полный комплект разноцветных книжек, а затем и четки — «свои собственные», так как одолженные у Алекса почему-то не годились. Все оставшиеся деньги я засунул в прозрачный ящик для пожертвований, чувствуя себя обновленным, одухотворенным и ебать каким религиозным. Мой собственный Алмазный путь начался.
Посмотри, как блестят
Бриллиантовые дороги.
Послушай, как хрустят
Бриллиантовые дороги.
Смотри, какие следы
Оставляют на них боги.

@музыка: Nautilus Pompilius – Бриллиантовые дороги

@темы: 16-я весна