Ангел в ботфортах
А потом началась общая медитация. Во второй комнате — большой и наконец-то оправдавшей ожидания обстановкой: из мебели только подушки для сидения и алтарь у стены. Само действо оказалось знакомым, такое же устраивал Алекс. Видимо, это что-то вроде презентации для новеньких. А таких, кроме меня, нашлось еще три человека. Они тихушничали, желаний стать буддистами не озвучивали и со Славкой не уединялись. Ну, им же хуже. Избавившись от негативной энергии денег, я преисполнился религиозного рвения и впервые сел в полный лотос — так ловко, будто в жизни своей не осквернял жопу стулом. И, довольный собой, гордо посматривал на нубье, обнимавшее колени у стеночки.

Мышцы трещали от боли, но к этому чувству пора бы и привыкнуть. Зато позвоночник блаженствовал — спина сама выпрямилась и плечи расправились. Нет, в таком положении действительно можно просидеть девять лет, как Бодхидхарма. Потом у основателя дзен, кажется, отсохли ноги, но я охотно верю, что в процессе он не испытывал никаких неудобств. Через минут пятнадцать и у меня все прошло, а еще через десять я начал засыпать, роняя четки. Хорошо, что тут как раз все закончилось.

Новенькие ушли, часть стареньких тоже рассосалась, остальные уселись на кухне с явным намерением лупить чай дальше. Я взглянул на Алекса: он никуда не собирался, но меня уже конкретно развозило.
— Чего ты, — сказал Алекс. — Еще рано. В десять будет еще одна, очень полезная, практика.
— В другой раз, — я изо всех сил старался не зевать. — Спать хочу — погибаю. Проводишь до остановки?
Он захлопал глазами, но поднялся без лишних слов. Просьба наверняка звучала странно — чай не девочка, чтобы меня провожать, — но до завтра нам обязательно надо было поговорить. Все время, пока мы шли сюда пешком, я собирался с духом сообщить, что хочу познакомить его с мамой и все уже запланировано. Дух послал нахуй и отчалил в неизвестном направлении. Да, рассказывая днем, как «уговорю его», я в самом деле считал, что это не проблема. Но вот, время уговаривать пришло, вместе с осознанием, что Алекс вряд ли обрадуется. Точно не обрадуется. Скорей всего, будет в шоке. Но я надеялся, все же согласится.

Как назло, на конечной стоял троллейбус. Пришлось рубить с плеча:
— Давай следующего подождем, мне надо кое-то сказать.
Он молча сел на скамейку, посмотрел на меня снизу вверх. Я дождался, пока троллейбус отчалил и остановка опустела.
— Как ты смотришь на то, чтобы познакомиться с моей мамой?
— Зачем?
— Эммм, ну… Она хочет посмотреть на тебя. Убедиться, что ты нормальный. Мамы, такие...
Его глаза вспыхнули и округлились. Упершись руками в колени, он резко опустил голову. А затем встал и шагнул ко мне — я невольно отступил к дороге, ощутив, как, опережая его, волной прет агрессия, но он шагнул снова, с силой схватил за руки и очень тихо спросил:
— Ты про меня маме рассказал?
Я молчал, честно говоря, отложив кирпичей. Он ослабил хватку и с надеждой добавил:
— В смысле… Что ты ей рассказал? Зачем ей знать, что я нормальный?
Сразу скинув с себя его ладони, я отошел в сторону. Набрел на опору ЛЭП, прижался к ней, как к родной, повернулся к Алексу и мрачно ответил:
— Все рассказал.
С облегчением увидел, что, пока я совершал маневры, агрессия исчезла, ну, или ее взяли под контроль. После моих слов Алекс принял задумчивый вид.
— Тебе никто не говорил, что личная жизнь должна оставаться личной? — сказал он, качая головой. — Что есть вещи, о которых родителям знать не стоит — как минимум, пока тебе не стукнет сорок?
— Никто, — осмелев, я улыбнулся, — у нас с мамой очень близкие отношения.
— Рад за тебя, но какое отношение к вашим отношениям имею я? Ты осознаешь, что под монастырь меня подводишь?
— Почему? Это за неполные шестнадцать дают полные пятнадцать, мне-то уже давно исполнилось.
Этот замечательный аргумент внимания не удостоился.
— А мама папе расскажет, да? Мне теперь ходить, оглядываясь?
— Они не общаются, — я не удержался от смешка.
— Ничего, пообщаются ради такого повода.
Говорил все так же тихо — мне приходилось прислушиваться. Губы побледнели и сжались, а на щеках появились красные пятна. Я никогда раньше их не видел — неужели впервые разозлился? Или испугался? Заглядывая в глаза, нехорошо поблескивающие в темноте, я старался говорить максимально успокаивающе:
— Слушай, моя мама нормальная в этом плане. И она нормально отнеслась... — (ну, более или менее) — … ко всему. Батя гомофоб, да, но он против насилия. Если узнает, до разборок не опустится, просто поставит на мне окончательный крест и снимет со снабжения. Так что ему я ничего говорить не собираюсь, и мама тоже будет молчать — ей лишние расходы ни к чему.
Алекс не отзывался, и я продолжил жалобно:
— Но отдушина же нужна — всегда все держать в себе так тяжело...
— Как будто ты пробовал, — ожил он. — Ты подружке своей сразу все разболтал.
Точно.
— Подружка что, — тупо слился я, — ближе мамы у меня никого нет, и мне очень хочется сохранить это… Понимаешь? Какая близость, если скрывать самое важное о себе?
Снова молчание. Я повторил про себя последнюю фразу и, к своему удивлению, обнаружил, что только что практически признался в любви.
— Ты мое самое важное, — тут же озвучил я неожиданную суть. Похоже на признание? Чувствуя, как горячая кровь распирает сосуды и от стука сердца закладывает уши, я ожидал ответа… Ну, хоть какого-нибудь. Но глядя на меня с каменным лицом, он продолжал молчать. Наверное, думал, что я пытаюсь перевести тему. Решив, что наши отношения уже не на той стадии, чтобы париться из-за подобного, я подался вперед и обнял его. Очень целомудренно, за плечи, но он все равно дернулся, оглянулся и увлек меня на скамейку.

Мы сели рядом вплотную. Помолчали немного. Затем Алекс спросил:
— Говоришь, она нормально отнеслась? И к моему возрасту?
— Я сказал, что тебе двадцать пять, — печально сообщил я.
— Что?!! — получив сильный пинок, чуть не слетел с лавки. Но он хотя бы перестал говорить, как робот. Остановившись на некотором расстоянии, я заныл:
— Признаю, это глупо. Не выдержал стресса. Все-таки подобные признания нелегко даются… Разница-то небольшая, подумаешь, но двадцать пять и шестнадцать звучит лучше, чем тридцать один и шестнадцать.
— По-моему, звучит одинаково паршиво, — заявил Алекс.
— Ну так тем более, какая разница?
— Такая, что мне очевидно не двадцать пять. О каком знакомстве тут может идти речь?
— Ничего не очевидно! Тебе и меньше можно дать. Подумаешь, седые волосы. Говорят, они и с двадцати седеют. Кроме того, мама все равно ничего не разглядит — она близорукая.
— Дело не только в седине. Никто, кроме тебя, за мальчика меня не принимал. Я усталый, побитый жизнью человек, и весь мой возраст на лице как одна копеечка.
— Хорошо, ты же не начинаешь общение со слов: «Я Алекс и мне за тридцатку»? Просто не поднимай эту тему, а если вдруг она сама поднимет, тогда что уж… Скажешь, как есть, и, типа, ты не при делах.
Алекс поморщился. Я быстро добавил:
— Я ее знаю, она не станет с тобой обсуждать мое вранье. Потом сам с ней разберусь.

Подошел троллейбус. Я поднялся, нащупывая проездной в кармане. Было ясно, что, хоть и без всякого желания, Алекс придет, поэтому, обернувшись, выдал ему последнюю информацию:
— Завтра в пять, в ирландском пабе на Дерибасовской.
Алекс кивнул и тоже встал.
— Я еду домой.
— Почему?.. А как же очень полезная практика?
— Я не смогу сейчас извлечь из нее пользу. Мне нужна другая практика… успокоительная и в одиночестве.
Мы зашли в транспорт вместе и сели сзади.
— Прости… Стоило с тобой заранее это обсудить.
— Да что ты говоришь!
— Но правда, все не так ужасно, как выглядит. Я понимаю, ты боишься, что она начнет истерить и высказывать тебе, какой ты мудак. Но я тебе гарантирую, что даже если она будет думать, что ты мудак, вслух этого не скажет.
Он сложил руки на груди и уперся лбом в окно. Еле разборчиво пробубнил:
— Даже если скажет, ничего нового о себе я не узнаю.
Я не придумал, что ответить. Некоторое время мы ехали молча. Как на иголках, я мучительно перебирал варианты, которые могли бы снизить градус ситуации.
Наконец, решился:
— У меня удивительная мама. Она тебе понравится. И ты тоже ей понравишься.
— Откуда уверенность?
— Ты умный и в хорошем смысле странный. Она любит таких. Поговорите про буддизм. Она с девяностых увлекается разными восточными фишками. У нас дома куча литературы по йоге, медитации, всякому шаманству. А при совке она хипповала! В группе играла! Покажу тебе фотки — там такой угар…
Алекс отвернулся от окна — кажется, ему действительно стало любопытно.
— Если уж на то пошло, она намного интереснее меня, — я запнулся, думая, как бы еще прорекламировать свою мамочку.
— А почему ты не говоришь, чем она сейчас занимается? Это же не менее интересно, — тут он вроде хотел улыбнуться, но передумал.
— Ты знаешь? — по его интонации я понял, что интриги не будет.
— Давно. Имя на слуху — проверил: оказалось, не однофамильцы, — вот теперь он точно улыбался. — Видел ваши совместные фото в сети.
Я дернул плечом — это не то, что мне было приятно обсуждать.
— По сравнению с тем, что она раньше делала, это деградация. Она такие стихи писала!

Мы приехали и разговор прервался — как его возобновить, я до самого дома не придумал. А там решил, что и не стоит. Цель достигнута: он вроде расслабился и даже не очень хочет меня убить. Осталось дождаться завтра и молиться — или уже читать мантры? — чтобы все прошло гладко.
Поднимаясь по лестнице, я глянул на телефон: нет еще десяти. Затем скосил глаза на Алекса — лицо обычное, немного грустное, но не злое. Прижавшись к нему боком, шепнул:
— Есть еще час времени. Можно напроситься на палочку чая? — и замер от собственной наглости. Пошлет же сейчас… домой!
Он повращал глазами и также шепотом ответил:
— У меня на тебя здоровья не хватит.
Но улыбка утверждала обратное.

@темы: 16-я весна